***
День памяти жертв Холокоста - 2 мая. Пожалуйста, подождите 20 секунд, прежде чем закрыть эту электронную почту. Это сообщение просит Вас сделать одно небольшое действие  – вспомнить шесть миллионов (6000000) еврейских жизней, которые были утрачены во время Холокоста. Отправь это сообщение всем , кто является евреями. Если мы достигнем цели – шести миллионов электронной почты - до 2 мая, мы выполним и возвратим Творцу то, что Он дал нам: 6 миллионов евреев, которые живы сегодня, кто помнит погибших.

 Как детям объяснить: шесть миллионов
Исчезнувших в застенках навсегда,
Замученных, отравленных 'Циклоном',
Расстрелянных, повешенных, сожжённых?
Никто не видел слёз, не слышал стонов,
Весь мир был равнодушен, как всегда.

Шесть миллионов. Нам представить страшно,
В какую бездну их толкнули ниц.
Шесть миллионов напрочь стёртых лиц,
Шесть миллиoнов – целый миp за каждым.

Шесть миллионов с будущим рассталось,
Потухло взглядов, закатилось лун,
Сердец шесть миллионов разорвалось,
Шесть миллионов отзвучало струн. 

А сколько не свершившихся открытий,
Талантов?
                Кто узнает их число?
Шесть миллионов оборвалось нитей,
Шесть миллионов всходов полегло.

Как объяснить 'шесть миллионов' дeтям?
По населенью - целая страна,
Шесть миллионов дней – тысячелетья.
Шесть миллионов жизней – чья вина?

Как вышло так: прошли десятилетья,
И через реки крови, море слёз
То тут, то на другом конце планеты
Подонки отрицают Холокост?

Как детям объяснить шесть миллионов? Неужели демократическая Англия поможет Ирану поднять знамя антисемитизма, выпавшее из рук гитлеровской Германии? Почему весь мир не возмущается ракетным обстрелом из Газы мирных городов и посёлков Израиля? Чего вы ждёте, чтобы евреи, доведенные до отчаяния, защищаясь, сами, собственными силами стёрли Газу с лица земли?

B Англии было удалено упоминание о Холокосте из школьных программ, под предлогом, что это оскорбляет мусульманское население, которое утверждает, что Катастрофы никогда не было. Это грозное предвестие того ужаса, который постепенно овладевает миром, устрашающее свидетельство той легкости, с которой страны сдаются перед ним. Прошло более 60 лет с момента окончания Второй Мировой войны в Европе. Этот Е-mail посылается с целью создания цепочки памяти, в память о 6,000.000 евреев и многих миллионах людей других национальностей и вероисповедования, убитых, замученных, изнасилованных, сожженных, умерших от голода и униженных фашистами, искавшим другой путь!

Теперь, более чем когда-либо, ввиду усилий Ирана и некоторых других, объявивших Холокост мифом, крайне необходимо сделать все, чтобы мир никогда не забыл об этом. Этот Е-mail должен достичь, по крайней мере, 40 млн. человек во всем мире!

Присоединяйтесь к нам и включитесь в цепочку памяти, помогите распространить его по миру. Пожалуйста, пошлите этот Е-mail 10 знакомым людям и попросите их продолжить цепь. Не удаляйте послание, ведь нужна всего минута, чтобы передать его дальше! Спасибо

Автор неизвестен.
Но ведь это и не важно. Важно, чтобы мы помнили...

    Чуть что, так сразу и врождённое... Гены виноваты, или сам Господь Бог. Впору самих носителей всей этой мифологии уличить во врождённой лени, в которой они упрекают ни в чём не повинных детишек, если у них не получается чему-то ребят научить.

    Можно ли научить писать хорошие стихи? Не требуется особых знаний и долгих размышлений, чтобы вполне уверенно ответить - нельзя. И... Да здравствует миф о врождённом поэтическом таланте!

    Можно ли научить человечности? Нельзя. "Следовательно" - всё дело во "врождённом альтруизме". (Противоположная крайность - миф о "технологиях альтруизма", как будто альтруизму можно научить вот так же запросто, как производству булавок! - Только "технологию" или там "методику" разработай!)

    В восьмидесятые годы XX века модно было упражняться в остроумии по поводу "ЗУНов" - аббревиатура слов "знания, умения и навыки". Мол, школа учит "только" этим самым ЗУНам. А должна учить Истине, Добру и Красоте.

    Это миф, что, например, шахматы учат мыслить. Играя в шахматы, диалектической логикой - и вообще теоретической культурой человечества - не овладеешь. А теоретическая культура и есть культура мышления. Крупнейшие мыслители от Гегеля до Ильенкова не уставали твердить, что философствовать (то есть мыслить) можно научиться, изучая историю философии. Это же Фридрих Энгельс рекомендовал в своих письмах молодым поэтам: хотите писать хорошие стихи? - побольше читайте хороших стихов. Изучайте по хорошим стихам историю - то есть культуру - поэзии.

    Нетрудно научить приёмам стихосложения. Но каждый согласится, что версифицированный в строгом соответствии с этими приёмами задачник или философский трактат - ни в коем случае не поэзия. А вот "Мёртвые души", даром что написаны в прозе, Гоголь имел полное право назвать поэмой...

    Маяковский смеялся над руководствами по стихосложению типа "Как в пять уроков стать поэтом", что они, эти руководства, совсем не про то, как писать, а про то, как писали стихи. (И на том ещё спасибо, - добавлю от себя. А то ведь эти "руководства" могли вообще не иметь никакого отношения к писанию стихов - даже и в самом далёком прошлом.)

    И Цветаева в воспоминаниях о Волошине, Мандельштаме и Андрее Белом очень убедительно показывает, что поэты - особые люди. Именно эта особость и делает их поэтами, а не сколь угодно виртуозное владение версификацией - стихосложением.

    И чтобы быть хорошим математиком, мало уметь считать...

    Задача школы - именно давать ЗУНы, и если у неё это хорошо получается, то и спасибо, большего с неё требовать не стоит. Потому что большему не научишь.

    Но отсюда вовсе не следует, что всё остальное, всё, что сверх ЗУНов, от Природы-матушки да Господа-батюшки. И ниоткуда больше.

    Из того, что знание версификации - ещё не всё, далеко не всё в поэтическом творчестве, - никак не следует, что всё остальное - от рождения.

    Да, этому остальному нельзя научить, но "особость", которая, по Цветаевой, отличает поэтов от всех остальных людей, возникает при жизни, а не присуща поэтам с момента рождения.

    Короче - творчеству (поэтическому, теоретическому, нравственному, математическому...) нельзя научить, но можно научиться. Творчество, способность к творчеству - свойство личности, и вместе с личностью формируется и развивается. Тут никакие "технологии" не помогут, но - такова логика личностного роста. Логика, благодаря которой талант либо возникает, либо нет. Логика, благодаря которой человек позволяет себе действовать бесчеловечно, либо старается не позволять... Старается - и потому учится, тем самым учится тому, чему его никто не научит за школьной партой, на студенческой скамье.

    Ф.Т.Михайлов гениально сформулировал, что культура не "усваивается" и не "присваивается", а - В О С С О З Д А Ё Т С Я каждым из нас. В этом смысле каждый из нас - соавтор человечества. И именно этим и объясняется уникальность, неповторимость личности, то, что она является человеческой индивидуальностью - именно тем эта уникальность объясняется, что каждый из нас воссоздаёт свой, уникальный, вариант общечеловеческой культуры. Воссоздавая этот вариант, каждый из нас и учится тому, что ни к каким знаниям, умениям и навыкам нельзя свести, чему поэтому никакая школа не научит, но с чем и не рождаются. Учится, в конце концов, быть человеком... Ну и мастером в той или иной области творчества. И мастерство в этой области налагает на мастеров особый отпечаток, подмеченный Цветаевой у поэтов... Но если бы Цветаевой сказали, что, например, артисты или философы - тоже особые люди, она с этим тоже бы согласилась. Просто она вспоминала именно о поэтах...

    3 апреля 2009

РОМАН-ЭССЕ

ПОСВЯЩАЮ ВСЕМ, КТО ПОМОГ МНЕ

_В_Ы_Ж_И_Т_Ь_

ПРИ РАБОТЕ НАД ЭТОЙ КНИГОЙ

Эта книга - моя последняя попытка объясниться.

Последняя, ибо, по замыслу, самая обстоятельная.

I

До шестнадцатилетнего возраста я специально не переживал из-за своей слепоглухоты. Мне, главное, лишь бы книги - что в Загорском детском доме для слепоглухонемых, что дома на каникулах. Привычки лакомиться не было, и меня вполне устраивал рацион детдомовской столовой. Если мама присылала рубль на праздник, я не знал, что с ним делать, и чаще всего терял. И жалко было не рубля, а памяти о маме.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, на летних каникулах кто-то жалостливый разохался над моей слепоглухотой. Он (или она - не помню) свято верил в научный прогресс, в частности медицинский. И выписывал соответствующие популярные издания. И давай маму уговаривать: мол, мало ли что - неизлечимо, вдруг уже нашли способ лечить, а мы просто не знаем... Срочно, не откладывая, надо в институт Гельмгольца!

Хоть бы спокойно дождаться конца летних каникул дали... Так нет. С бездушием доброхота и благодетеля, умилённого собственным добрым сердцем, мне скомкали сегодняшнюю радость общения с мамой - ради призрачной надежды на исцеление...

В общем, вернулся я тогда в детдом с каникул на целый месяц раньше. И совершенно зря, конечно. Проконсультировать меня в институте Гельмгольца смогли только в сентябре. Лето ведь - время отпусков...

Отвезли туда, привезли обратно. От ответа на мои расспросы, что показала проверка, всячески уходят. Вечером я пристал к нашему фельдшеру Асочке (Александру Сергеевичу), который дежурил в ночь. (Мы, воспитанники детдома, и друг друга, и педагогов обычно называли по инициалам, от которых и прозвища образовывали. Александр Сергеевич - А.С. - Асочка; Олег Валентинович - О.В. - Овочка; Римма Сергеевна - Р.С. - Раса, ну и так далее...) Так вот, я настойчиво просил фельдшера сказать, какое же заключение дали врачи в институте Гельмгольца. Он пробовал отговориться незнанием, но я пообещал, что не буду расстроен никаким ответом, и он сдался. Всего лишь подтвердился прежний вывод - неизлечимо... Зачем же меня сорвали с каникул?..

Я даже улыбнулся, когда Асочка мне это сказал. И ушёл спать. И бессонницей не мучился.

На самом деле разочарование было тяжёлым. Надежду-то беспочвенную разбередили...

Утром умывался, чистил зубы, и горько засмеялся над собой - на что надеялся, чего ради сдуру от мамы на целый месяц раньше уехал?..

Тут-то и произошла катастрофа.

Я подумал, что смех удивительно похож на плач. Так же в горле дребезжит, что ли... И как только я это подумал, горький мой смех немедленно перешёл в плач. В неудержимые рыдания. Что называется, плотину прорвало.

Я бросился одеваться и - во двор. Какой тут к чёрту завтрак... Убежал на веранду, на задворках детской площадки, и несколько часов метался по ней. Меня страшно трясло.

Педагоги, разумеется, знали, где я, что со мной. И, спасибо, не тревожили. Я пропустил два урока. Явился на третий. Мне не сказали ни слова упрёка. Тут же дали учебное задание.

Но с того утра слепоглухота стала моим проклятием. Не раньше.

Ну, на каникулах, когда в гости ходили, я скучал. Там меня усиленно угощали, а поговорить было как-то не с кем и не о чем... Да не все и умели со мной разговаривать. Ровесников я успешно учил дактильному (пальцевому) алфавиту. Со взрослыми нужен был перевод тех, кто знал этот алфавит.  Зрячие (только печатные) буквы я выучил позже: в семнадцать - восемнадцать лет.

Но в гостях я скучал - и только. Ничуть не терзался этим. Подумаешь, мало ли где скучать приходится... Например, в очереди к врачу. А книжка на что?

Так и выходило: в гостях устраивался читать, возле меня ставили тарелку с фруктами - и всё нормально.

После консультации в институте Гельмгольца всё изменилось. Теперь я не просто скучал, а страдал от слепоглухоты, проклинал слепоглухоту как причину скуки. Старался уединиться - и плакал. И цедились из души, точно кровь (а может, и гной) из незаживающей язвы, откровенно, прямо-таки напоказ, надрывные стихи.

Правда, в ранних стихах я пытался компенсировать надрыв "жизнерадостной" концовкой - мол, всё в конце концов будет хорошо. Но потом с отвращением отказался от этой "жизнерадостной" фальши. Пустое, отвратительное в своей пустоте, мнимое "утешение". И стал честно просто констатировать страдание - без всяких необоснованных надежд на "светлое будущее". Что есть - то есть, а что будет - там видно будет...

Ну и что, если этот надрыв кого-то шокирует... Пусть знают. И помнят, когда со мной общаются. Путь знают и помнят, если не хотят причинить мне лишней боли. И если зовут меня где-то присутствовать - то уж не для мебели. Я тоже так или иначе должен быть включён в общение.

Постепенно это и стало основной задачей моей литературной работы - и в стихах, и в прозе: докричаться до мира здоровых; объяснить ему, что я хочу быть со всеми, но этому мешает то-то и то-то; предложить миру, а прежде всего ближайшим окружающим людям, вместе искать пути друг к другу. Но при этом слепоглухоту не игнорировать, а учитывать. Она есть, она неизлечима, и если мы не слепы и глухи душой, мы должны о ней помнить. Иначе я так и буду не вместе, а рядом со всеми. По-прежнему - в одиночестве.

Вы ведь добрые? Вы ведь не хотите обрекать меня на одиночество? Так учитывайте мою слепоглухоту. Помогайте мне, вопреки слепоглухоте, к вам прорваться.

А я со своей стороны готов вам помочь - прежде всего представить, что такое слепоглухота, каково без слуха и зрения. Вашего собственного воображения на это никак не хватит. Проверено. Опытом всех известных мне слепоглухих, и в России, и за рубежом. И не только слепоглухих - всех инвалидов, любых категорий.

Да и вообще, прав мой духовный отец, Эвальд Васильевич Ильенков, когда писал в письме ко мне, что "...слепоглухота не создаёт ни одной, пусть самой микроскопической, проблемы, которая не была бы всеобщей проблемой. Слепоглухота лишь обостряет их, - больше она не делает ничего".

И когда инвалиды страдают от непонимания окружающими, а то и от нежелания понимать, - это просто в более острой форме встаёт проблема недостатка взаимопонимания вообще между людьми. И вся художественная литература на это и нацелена - помочь людям лучше понимать друг друга, облегчить им взаимопонимание. Так что я ничуть не оригинален, когда пытаюсь объясниться с читателями в своих стихах и прозе... Показать читателям свой надрыв и его причины - уж насколько сам эти причины осознал...

Если вы не на словах, а на деле готовы принять меня в своё общество - я прошу вас меня выслушать и понять. И постараемся, конечно, чтобы нам хорошо было вместе. Я вовсе не прошу у вас каких-то жертв. Разве понимание - жертва? Это просто условие, чтобы всем было хорошо - и вам, и мне.

Я начал страдать из-за слепоглухоты только с шестнадцати лет. Другим не так везёт. Их уж чересчур жалеют, едва ли не оплакивают заживо. И дети начинают жалеть себя. И ненавидеть несправедливый мир, в котором они чего-то важного лишены. И озлобляются, замыкаются в себе. И пытаются мстить.

Я часто рассказываю в своих лекциях про мальчика, который ослеп из-за отслойки сетчатки. Родители его забрали из детдома чуть ли не на полгода, всячески оплакивали, баловали... И внушили ему, что он самое несчастное во Вселенной существо.

Потом он попал в пионерский лагерь. И там едва не выдавил пальцами глаза пятилетнему ребёнку. Дабы восстановить "справедливость"...

Ребёнок, как бы и чем бы ни был болен, должен нормально жить, а не оплакивать себя вместе с родителями.

К болезни, к инвалидности надо приспосабливаться, - куда денешься, - но ни в коем случае нельзя её смаковать. Я всегда искал выход в нормальную жизнь, звал друзей вместе его искать. Слепоглухота для меня - враг, которого надо изучать, чтобы победить. Победить - значит прорваться, постоянно прорываться к нормальной жизни вопреки ненормальному состоянию. К любви, к творчеству.

Мне одинаково ненавистны как шапкозакидательское бодрячество (или, как я его назвал ещё будучи студентом, "ложный героизм"), так и инвалидное хамство и барство. Одни бессмысленно хотят "быть как все", - даже в том, в чём и невозможно, и, подчас, смертельно опасно. Другие требуют, чтобы весь мир угадывал малейшие их прихоти - потому что инвалиды, обездоленные, обделённые и так далее. Одни совершенно по-обезьяньи копируют образ жизни здоровых, а другие - вполне сознательно спекулируют на своём убожестве.

Всякие шарахания были в моей жизни, в том числе и нежелание жить. Мне уже многого не исправить, не искупить, как бы ни хотелось. И цель данной книги - не бегло, как в прежних моих работах, а вплотную, попытаться понять, что же мешает жить достойно вообще, а в условиях слепоглухоты - в особенности. И что значит - жить достойно.

Может, и смысла нет - пытаться понять всё это. Обычно каждый только собственным задним умом крепок. Чем больше живу, тем больше пессимизма в моих раздумьях и поисках выхода из склепа - не только склепа слепоглухоты, а склепа общей неустроенности, бестолковости мира. И всё-таки... Вдруг эта книга поможет кому-то жить не столь криво, в большей степени, чем мне, сохранить человеческое достоинство, избежать унижений, стыда, комплекса растущей вины...

Я считаю эту книгу "Красной Кнопкой", то есть главным трудом и итогом своей жизни. После этой книги останется кое-что доделать, и доделывать можно как угодно долго. Ну там, готовить к изданию сборники статей, что-то переиздать "в дополненном и переработанном" виде, сопоставить в теоретических трудах идеи, которые и без меня кто-нибудь когда-нибудь сопоставит, а может, уже сопоставил куда лучше, чем я бы смог с моей очень даже скромной эрудицией... Словом, тянуть научно-исследовательскую лямку. На что-то ведь надо жить.

А главная книга - вот. Она главная, потому что я знаю, - не предполагаю, а точно знаю, - что уже просто не успею накопить и высказать столько же правды, сколько здесь. Во всяком случае, таков замысел.

К этой книге я шёл всю жизнь. Всё прочее - за исключением книги стихов "Достоинство в склепе" - подготовительные к ней материалы. Пора, наконец, обстоятельно обследовать этот склеп, а не только вопить из него стихами. Поискать выход. Что найду - не уверен, конечно. Главное - обследование и поиск. Как можно более обстоятельное обследование. Как можно более тщательный поиск.

Ещё студентом я прочитал замечательную книгу Конрада Лоренца "Кольцо царя Соломона". О поведении разных животных. Меня поразил рассказ о водяных землеройках. Лоренц устроил у себя в доме для них бассейн, наловил самих зверьков в пруду, запустил в бассейн и стал смотреть, как они там обживаются. Очень удивился, что они еле-еле шевелятся: буквально миллиметр за миллиметром обследуют бассейн. Что, и на воле такие же увальни? Как же не становятся лёгкой добычей бесчисленных врагов?

Но вот землеройки освоились - и показали, на какую прыть способны. По обследованным маршрутам стали носиться прямо как метеоры.

На одном из этих маршрутов лежал кирпич. Землеройки на него с разбега вскакивали, потом снова спрыгивали в воду и неслись дальше. Лоренц убрал кирпич. Первая же землеройка подпрыгнула, плюхнулась в воду и... вернулась туда, где знакомый маршрут обрывался. Опять, миллиметр за миллиметром, обследовала изменённый участок маршрута. И остальные землеройки сделали так же. Как бы соединили два конца разрезанной верёвки - две части маршрута - и опять стали носиться.

Я сразу подумал, когда это читал, что любой слепоглухой - та же водяная землеройка. Я так же осваиваюсь в любом незнакомом месте. Для нервов зрячих - то ещё испытание. Всё время рвутся спрямить мой маршрут. А мне надо залезть во все закоулки, во все тупики, хотя бы с целью убедиться, что мне там нечего делать. Потом я потихоньку сам выпрямлю свои траектории, не надо только хватать за руку и насильно тащить в неизвестность. И точно так же, как водяная землеройка, я вынужден заново изучать все изменения на моих путях-дорогах.

Итак, вперёд - за водяной землеройкой. Бывают иногда и такие странные проводники. Но ведь водяная землеройка приглашает в свои подземные туннели. И кто же там проведёт и выведет, кроме неё?

Свеча.

 Свеча, как звездочка, мала,
 Возьми в ладонь,
 Чтоб отражали зеркала
 Свечи огонь.

 И, если в жизни тяжело,
 То в этот час
 Своим добром ее тепло
 Согреет нас.

 Даруя пламя зеркалам,
 Умножим суть:
 Не потушить огонь ветрам,
 И не задуть.

 Пускай горит огонь в глазах
 Который год,
 И, отражаясь в зеркалах,
 Свеча живет.

 Огонь играет золотой
 Как свет весны.
 Мы все равны перед свечой,
 Мы все равны.


 Привев:
 Каждый из нас, как фитилек,
 Которому вечно  гореть.
 Каждый из нас, как огонек,
 Мы сможем друг друга согреть.


Правда, отлично?
Выручайте, друзья,  пожалуйста!